e5b7f8cd     

Нилин Павел - Модистка Из Красноярска



Павел Нилин
Модистка из Красноярска
Между Буером и Ревякой тайга не такая уж широкая. Но все-таки в конце
зимы, после неудачного боя под Дударями, партизанам пришлось пробираться
через нее двое суток. И казалось людям, что за всю гражданскую войну более
гиблого места они не встречали во всей Сибири.
Люди истомились, изорвались, изголодались. И когда на вторые сутки пути
ветер принес из деревни запах домашнего дыма, многие уже не могли идти.
А некоторые пошли быстрее.
Выбиваясь из последних сил, они яростно рубили и ломали ветки,
заграждавшие путь, до крови раздирали о сучья руки и лица, карабкались на
горы валежника, проваливались в глубокий, сверху обледенелый снег и снова
карабкались.
Запах домашнего дыма горячил сердца.
Лес постепенно редел. Попадались свежеспиленные лиственницы,
обуглившиеся пни. И наконец из-за деревьев выглянула маленькая, нарядная
церковь. Она, правда, выглянула на одно мгновение - метель тотчас же
заволокла ее.
Люди шли навстречу этой последней, предвесенней метели, цепляясь друг
за друга. Шли так час, или два, или сорок минут. И вот когда они почти
потеряли надежду набрести на жилье, перед ними совсем неожиданно выросла
изба.
Может, это была последняя изба на всем свете. После неудачного боя,
тяжелого отступления через тайгу мир казался опустошенным, мертвым.
Избу завалило снегом по самые окна, замело все подступы к ней и
ступеньки высокого крыльца. Непонятно даже, живет ли кто-нибудь здесь. Да
это и не важно. Важно, что это изба. И люди устремились к ней по
глубокому, распушенному метелью снегу.
Их было девять - все, что осталось от третьего взвода. А где их
командир, никто не знает. Может, он отстал. Может, его убили. Или, может,
он собирает разбежавшихся бойцов. Народ был случайный во взводе, недавно
собранный, еще не обстрелянный, - и вдруг попали всем скопом в такую
мясорубку под Дударями. Мало, наверно, кто выберется из тайги. А тот, кто
выберется, будет до смерти вспоминать эти самые Дудари.
Но пока вспоминать еще рано. Надо хотя бы обогреться, обсушиться,
передохнуть.
Девять измученных бойцов забрались на высокое крыльцо и вторглись в
огромные сени, разделившие избу на две половины - направо дверь и налево
дверь. Налево дверь наглухо затворена, не достучишься, а ломать ее
нелегко. Да и незачем ломать: направо дверь открыта. Здесь, должно быть,
гостевая половина. В ней просторно и не холодно. На столе - потушенная
лампа, на полу - солома. В углу - иконы.
Ни у кого уже не было сил лезть на широкую, чуть теплую печь. Полез
один Семка Галкин. Он забился в самый теплый угол. Остальные полегли на
полу.
Они, думалось, теперь будут спать неделю, месяц, год, пока не отдохнут,
не наберутся сил.
Но вот метель утихла, и внезапная тишина разбудила людей. Снова уснуть
было невозможно: в духоте разомлевшее тело стало ныть и зудеть.
Им бы в баню сейчас хорошо. У сибиряков баня - первое средство от всех
болезней, даже от тоски. Но где ее искать тут, баню?
Люди лежали в разных углах и молчали. Не хотелось ни говорить, ни
думать. И спать не хотелось. А надо бы спать: впереди еще ночь длинная.
На печке зашевелился Семка Галкин. Он почесался, повздыхал. Потом
неожиданно громко чихнул и сказал сам себе:
- Будьте здоровы, Семен Терентьич! Двести бы тысяч вам на мелкие
расходы!
И, по-стариковски солидно крякая, слез с печки.
В избе по-прежнему было темно и тихо. Только пол скрипел под ногами.
Семка лениво потянулся, сладко зевнул и сказал, вздыхая:
- Н-да... Выходит,




Содержание  Назад